О «чёте» и «нечете»: линия разлома
Название. Автор не объясняет его прямо, он даёт почувствовать.
«Чёт» — это «правильное», предсказуемое, то, что лежит на поверхности: «Блок — великий поэт (но он за революцию — это неудобно, давайте про это помолчим)», «Распутин — совесть эпохи (но он антисемит — давайте осудим)», «СССР — зло (и точка)». Это — консенсус либеральной интеллигенции, удобная ложь, которую повторяют, не проверяя.
«Нечет» — то, что выбивается из ряда. Это — Блок, воспевающий революцию («Скифы» — не либеральный манифест), это — Распутин, благоговеющий перед Сталиным, это — Маяковский, верящий в коммунизм до последнего патрона, это — Москва 1939 года с её джазом, балетами и живыми стерлядями.
Прилепин всю книгу собирает «нечет». Он показывает, что русская литература — это не коллекция удобных цитат, а живой, болезненный, противоречивый организм. И её величие не в том, что она «правильная», а в том, что она честная. До хрипоты, до крови.
О новых голосах
Эта книга — не только о прошлом, она и о настоящем. О тех, кто пишет сегодня, кто ушёл на войну и вернулся с текстами.
Дмитрий Филиппов, сапёр, разведчик, поэт, автор романа «Собиратели тишины». Там нет ненависти к противнику и нет романтизации войны, есть тишина, которая наступает после взрыва, и люди, которые остались там. Филиппов собрал и сохранил их имена.
Мршавко Штапич, автор «Плейлиста волонтёра». Книга о поиске пропавших людей, о волонтёрах, которые сами потеряны, о грибниках, которые «готовятся к пропаже с маниакальной тщательностью», — потому что это аллегория всей жизни в стране. Штапич пишет жёстко, цинично, матерно, но за этой жёсткостью — боль человека, который видит, как русские люди сами себе враги.
Амир Сабиров — поэт, которого не было до войны. Русский татарский мальчик из Омска, ушедший добровольцем в 19 лет. Его стихи — не гладкие, не вылизанные, они — крик человека, который видит смерть каждый день и при этом не потерял способности удивляться.
Захар не идеализирует этих авторов, он говорит об их слабостях, недочётах, о спешке. Но он настаивает: это — новая русская литература — не та, что пишется в тиши кабинетов, а та, что рождается в окопах. И она не хуже прежней, она — другая.
О зарубежных авторах: там тоже есть свои
Зарубежной литературе автор уделяет совсем немного места. Уэльбек, Крахт, Хван Согён, Харрис, Франзен — пять имён на всю книгу. Всех их он уважает, о каждом пишет вдумчиво, но… их мало.
Я понимаю почему. Книга — о русской литературе, о её расколе, о новых голосах. Зарубежные авторы здесь гости. Но мне как читателю хотелось бы большего. Потому что есть писатели, которые пишут о тех же вещах, что и Прилепин, — о верности, о долге, о памяти, о нравственном выборе, — но делают это на другом языке и в другом контексте.
Например, Лю Цысинь — китайский фантаст, которого я прочитала всего (что есть в переводе). Он пишет о будущем, но на самом деле — о главном: о том, как человечество ведёт себя на грани катастрофы, как одни предают, другие остаются, третьи жертвуют собой. В «Эпохе сверхновой» показывает, как Америка, оставшись в мире детей, изощрённо стирает у других память о Родине, в рассказе «Бабочка» — что наука, направленная на разрушение, в конечном итоге разрушает самого творца.
Таких авторов — единицы. Захар мог бы написать о них больше, но не написал. И это не упрёк. Просто сегодня, когда русскую культуру пытаются вычеркнуть из мировой, особенно важно помнить: там, за границей, тоже есть свои. Не много, но есть.
Вместо послесловия
«Чёт-нечет» — это не учебник и не манифест, это разговор с читателем, который длится 503 страницы. Захар не убеждает — он рассказывает: о тех, кого любил, кого потерял, кто остался, кто ушёл и не вернулся. Он не даёт готовых ответов, он задаёт вопросы и оставляет тебя с ними наедине.
А в самом конце он пишет то, ради чего, кажется, всё и затевалось. Не о прошлом — о нас. О тех, кто сегодня листает книгу и думает, что имеет право судить ушедших:
Надо меньше рассуждать, что мы думаем о них.Надо бояться того, что они думают о нас.
Вот теперь я знаю, где проходит моя линия разлома.
